«Молодежка» сделала Ивана Жвакина популярным на всю страну, но в этом году круг его поклонников заметно расширился: актера позвали в шоу «Ледниковый период», где ему в партнерши досталась Александра Трусова. Для человека, который до этого едва стоял на льду, попадание в один проект с олимпийской медалисткой стало одновременно честью и серьезным испытанием. О том, как он оказался в шоу, о тренировках с Сашей, реакции на критику и любви к «Спартаку» Иван рассказал в большом разговоре.
—
— Как ты вообще попал в «Ледниковый период»?
— Идея участвовать в подобном шоу у меня жила давно. В какой-то момент агент сказал: как раз идет набор, можно попробовать. Причем приглашать начали уже с опозданием. Обычно кастинг проходят осенью, в сентябре, съемки идут ближе к Новому году. А в этот раз сроки сжались: нас начали собирать уже в декабре.
Тренировки и подготовка к съемкам стартовали всего за месяц до выхода программы, а мой уровень фигурного катания был на нуле. Даже в мыслях не держал, что когда-то выйду на лед не в хоккейной форме, а в костюме фигуриста. Хоккей и фигурное катание — как две параллельные вселенные, у которых только лед общий.
— В чем для тебя оказалась самая большая разница?
— Такое ощущение, что фигурное катание придумали инопланетяне. Человек вообще не создан природой для того, чтобы нестись по льду на тонких лезвиях, еще и делать при этом сложные шаги, повороты, поддержки. В хоккее ты летишь, тормозишь, бьешь по шайбе. А здесь надо выглядеть красиво, при этом все время сохранять контроль над телом и партнером. Это другой уровень ответственности.
— Что ты знал об Александре Трусовой до проекта?
— Честно, до этого не следил внимательно за Олимпиадами, максимум краем уха слышал новости. Фамилия Трусовой была знакома, но не более. А когда мне сказали, что со мной будет кататься серебряный призер Олимпийских игр, внутри все перемешалось: с одной стороны — гордость, с другой — дикий мандраж.
Трусова — это уже не просто спортсменка, это часть спортивной истории России. Понимание, что ты выйдешь на лед с человеком такого уровня, сильно давит психологически. В какой‑то момент я действительно думал: «Тянуться ли в эту историю, потяну ли я?» Но отступать никто не предлагал, да и самому было стыдно «сдавать назад».
— Какие ожидания были от Саши — жесткий тренер или мягкая, поддерживающая партнерша?
— Я специально не строил никаких ожиданий, чтобы не разочароваться или, наоборот, не расслабиться. Пришел с установкой: работать. Познакомились мы довольно буднично, без пафоса. Она увидела мой исходный уровень на льду… скажем так, повод для милой иронии был.
— Что она тогда сказала?
— Почти ничего. Я сначала пошел отдельно заниматься с тренером, чтобы хотя бы встать на коньки более-менее уверенно, а уже потом начали репетировать номера вместе. Целый месяц фактически работал индивидуально.
Саша — человек, прошедший жесточайшую конкуренцию и огромный путь в спорте. Тот, кто в одиночном катании доходит до Олимпиады, по определению с характером. Ты это чувствуешь сразу — в том, как она держится, как требует, как работает на льду.
— Как бы ты описал ее как партнера?
— Она очень дисциплинированная и требовательная — и к себе, и ко мне. Я слушал все ее замечания, потому что понимал: рядом со мной не просто партнерша, а профессионал мирового уровня.
Самое ценное, что она мне говорила: «Расслабься и получай удовольствие». Звучит банально, но когда ты в новом виде спорта, под прицелом камер, с ответственностью перед аудиторией — это совсем не просто. Я поначалу чувствовал себя белой вороной: вокруг звезды фигурного катания, а ты — новичок, которому за месяц надо научиться не выпадать из общего уровня.
— Ты делился с Трусовой своими страхами и переживаниями?
— Откровенных длинных разговоров у нас почти не было. Мы в основном общались на тренировках — по делу. Саша недавно стала мамой, у нее маленький ребенок, полгода всего. Она приезжала на каток, отрабатывала свое время и сразу уезжала домой к малышу. Это абсолютно нормально. Я понимал ее и спокойно относился к тому, что она не «зависает» на арене подолгу.
— Но в твоем канале появлялись слова о том, что Трусова будто бы мало тренируется…
— Там все раздуто. Пару фраз выдернули из контекста, обернули как скандал — и понеслось. Я разговаривал со своей аудиторией, делился эмоциями и переживаниями за результат, не предполагая, что это подхватят и трактуют как претензию к Саше. Если бы заранее понимал, к чему это приведет, такими формулировками точно бы не делился.
— Тем не менее, посыл выглядел довольно жестко. Почему ты вообще так сформулировал?
— Потому что очень переживал за нашу пару. Хотел, чтобы мы выглядели не просто достойно, а круто. Учитывая, какой у нее статус, планка автоматически взлетает. Плюс для меня была важна еще и безопасность: мы говорим о сложных элементах, о поддержках, о риске. Я для себя поставил минимум: чтобы все остались здоровы, без травм, а максимум — сделать действительно запоминающийся номер.
— Как Саша отреагировала на эти слова?
— Я сразу объяснил ей, что именно имел в виду. Не хотел, чтобы она увидела в этом критику или какое‑то «наездничество». Она человек опытный, прекрасно понимает, как работает медиа‑пространство, и отнеслась спокойно. Внимание к ней и так всегда повышенное — это плата за звездный статус. Все, что связано с ее именем, мгновенно раскручивается и множится.
— Ей мешало в шоу то, что она все‑таки фигуристка, мечтающая вернуться в большой спорт?
— Мы очень аккуратно подходили к новым элементам. Что‑то Саша сначала пробовала с тренером, чтобы понять, как это ощущается с профессионалом, потом переносили в наш дуэт. У каждого человека свое тело: рост, вес, пропорции, мышечная память. То, что привычно для нее с партнером-спортсменом, со мной могло ощущаться по‑другому.
И еще было четкое правило моего участия в шоу: у меня нет права на ошибку, особенно в поддержках и в элементах, где ответственность за партнера на мне. Я провел все восемь номеров под этим внутренним девизом. Первый был, можно сказать, «стартовым», дальше шло уже по накатанной, но напряжение не спадало.
— О чем думал перед самым первым выходом на лед?
— Я дико нервничал. В голове крутилось: «Что вообще происходит? Как я тут оказался?». Организаторы при этом сразу предупредили, что съемки плотные, номеров много. Передача выходит раз в неделю, а снимается сразу несколько выступлений.
В первый заход мне повезло: я участвовал только в одном выпуске. А дальше пошло: сначала два номера, потом снова два, а в финальный отрезок — уже три подряд. Три дня съемок кряду — это испытание и физически, и морально.
— Чем отличались ощущения перед первым и перед последними выступлениями?
— В начале я, по сути, думал не о актерской подаче, а о технике безопасности: не упасть, не уронить партнершу, не сбиться с шагов. Просто хотелось честно откатать свое время.
К концу проекта включилось уже другое: усталость, нехватка дыхания, необходимость держать скоростной темп. Фигурное катание — это бешеное кардио. Ты постоянно в движении, часто катишься на одной ноге, делаешь повороты, переезды, да еще и поддерживаешь партнера.
— Кстати, на какой ноге тебе было комфортнее кататься?
— Приходилось трудиться на обеих, выбора особо не было, ха-ха. Но у меня действительно были любимые и «не очень» повороты. Почему‑то все, что налево — заходы, виражи — шло легче. Направо — уже через усилие. Мы старались это прятать хореографией, фразировкой, подбором элементов.
С каждым номером становилось проще: тело привыкало, мозг переставал паниковать. В итоге мы делали такие вещи, о которых я до проекта даже мечтать не мог.
— Например, поддержки?
— Поддержки вообще казались чем‑то из фантастики. Когда смотришь по телевизору — все выглядит естественно, почти легко. На деле — это огромная ответственность и целая система: где держать, как заводить партнершу, как выходить из элемента, чтобы она «приземлилась» мягко и красиво, а ты не порвал спину.
Мы долго отрабатывали каждую поддержку по частям. Сначала — просто заход. Потом — подъем без полного вращения. Потом добавляли скорость, музыку, эмоцию. И только когда все звенья цепочки сходились, элемент попадал в номер.
—
— Тебя критиковала Татьяна Тарасова. Как переживал ее замечания?
— К ее словам нельзя относиться легко. Это человек, который знает о фигурном катании больше, чем большинство из нас знает вообще о чем‑либо. Любой комментарий Татьяны Анатольевны — это одновременно и похвала, и разбор полетов.
Иногда было обидно, конечно. Ты выжимаешься до предела, а потом слышишь в адрес пары жесткие формулировки. Но я быстро для себя решил: если хочешь расти, нужно уметь принимать такую критику. Она не про то, чтобы «уколоть», а про то, чтобы подтолкнуть к уровню выше.
— Что именно тебе запомнилось из ее слов?
— Больше всего резонировало, когда она говорила про «недокрученность» эмоций или нехватку партнерского взаимодействия. Я актер, и меня задело, что именно эту часть она порой считала слабым местом. Это стало дополнительным стимулом: если техника пока ограничена, значит, нужно компенсировать выразительностью, историей номера, взглядом, пластикой.
— Сильно ли отличалась критика Тарасовой от того, что ты привык слышать как актер?
— Колоссально. В кино и театре у тебя много дублей, время на поиск, часто все строится в команде, в диалоге с режиссером. А здесь — одна попытка. Вышел, прокатал, получил реакцию. Никаких «давайте перепишем сцену».
И еще есть ощущение прямого эфира, даже если запись. Ты понимаешь, что вот это падение или вот этот удачный прокат потом увидят миллионы. Поэтому любое слово эксперта воспринимается особенно остро.
—
— В заголовках тебя часто представляют как «актера и фаната «Спартака»». «Спартак» в этом сезоне как‑то помогал или мешал выдерживать нервное напряжение шоу?
— «Спартак» — это вообще отдельная эмоция в моей жизни. В хорошем смысле — эмоциональные качели, к которым ты привык. Наверное, поэтому все стрессы «Ледникового периода» я переживал чуть легче: после некоторых матчей «Спартака» тебя уже сложно чем‑то добить.
Бывало, что после трудных тренировок или неудачного проката я включал футбол. И ловил себя на том, что переживаю за команду не меньше, чем минут назад переживал за поддержку с Трусовой. Такой своеобразный обмен адреналином.
— Игровой опыт из «Молодежки» хоть как‑то помог на льду?
— Да, но не в том смысле, что я там научился кататься. Хоккейное катание и фигурное — два разных языка. Помогло другое: понимание съемочного процесса, умение работать под камерой, держать кадр, не зажиматься, когда вокруг масса техники, людей, света.
Плюс «Молодежка» приучила меня к долгим циклам нагрузки: когда ты несколько месяцев живешь в режиме постоянных тренировок и съемок. В «Ледниковом» этот опыт очень пригодился — организм помнит, что такое выматываться, а потом собираться снова.
—
— После такого опыта у тебя не возникло желания продолжить заниматься фигурным катанием?
— Скажу честно: профессиональным фигуристом я точно не стану. Это другая планета, туда надо заходить в детстве и проходить через весь путь. Но в качестве любителя я бы с удовольствием продолжил выходить на лед. Когда проходишь через ад первых тренировок, а потом вдруг начинаешь получать удовольствие от скольжения, от музыки, от уверенности в движении — это затягивает.
И еще я по‑другому стал смотреть на выступления фигуристов. Теперь, когда кто‑то делает тройной прыжок или сложную поддержку, я понимаю не только, как это красиво, но и какой объем труда за этим стоит. Уважение к этому виду спорта выросло в разы.
— Как тебе кажется, зритель вообще понимает, что для непрофессионала значит выйти на лед рядом с такой звездой, как Трусова?
— Думаю, не до конца. Со стороны складывается ощущение: ну актер, ну научился чуть‑чуть кататься, встал рядом, прокатился. Но внутри — огромная ответственность. Ты выходишь с человеком, которого знают по всему миру, и не имеешь права его подвести. Любой твой промах бросает тень не только на тебя, но и на нее.
Поэтому я и говорю: для меня «Ледниковый период» стал не просто телешоу, а настоящей школой характера. И отдельной строкой в этой школе стоит опыт партнерства с Александрой. Она — действительно достояние России, и мне повезло, что часть этого пути мы прошли вместе, пусть и в формате развлекательного проекта.
— Если подводить итог: что дала тебе эта история — профессионально и по‑человечески?
— Профессионально — новый навык, понимание пластики тела, другое чувство камеры и пространства. Я уверен, что этот опыт пригодится и в кино, и в театре.
По‑человечески — уважение к труду спортсменов, умение справляться с критикой и ощущение, что границы возможного шире, чем ты себе рисуешь. Месяц назад я не мог спокойно проехать по прямой. А в итоге мы сделали восемь полноценных номеров, с музыкой, образом, поддержками.
Если однажды я снова окажусь на льду в подобном проекте, зайду туда уже с другим настроем. Но первое погружение вместе с Трусовой — останется особенным.