Великую Роднину вынудили вступить в партию. Для нее это так и осталось «игрой»
Легендарная фигуристка Ирина Роднина — одна из тех, кто олицетворяет собой весь советский спорт. Три олимпийских золота, десять побед на чемпионатах мира, одиннадцать — на первенствах Европы. И все это — в парном катании, да еще и с разными партнерами: сперва с Алексеем Улановым, затем с Александром Зайцевым. Ее программы разбирали по кадрам, на нее равнялись тренеры и дети в школах фигурного катания по всей стране.
Неудивительно, что кумир миллионов очень быстро стала интересна и не только спортивным функционерам. В те времена спортсмен такого уровня просто не мог оставаться вне идеологического поля государства. Логичным и почти неизбежным шагом для чемпиона было вступление в КПСС — и вокруг Ирины это давление довольно быстро стало ощутимым.
Первый раз о партиях с ней заговорили еще в конце 1960‑х, когда Роднина впервые стала чемпионкой мира — в 1969 году. Формально это было «предложение», но на самом деле речь шла о настойчивой рекомендации, от которой уклониться было крайне непросто. Однако тогда юная фигуристка сумела вывернуться.
В своей книге «Слеза чемпионки» она вспоминала, что после первой мировой победы к ней пришли с прямым посылом: пора вступать в «славные ряды». Роднина нашла единственный возможный способ отложить момент — сослалась на то, что, по ее представлениям, коммунист должен быть очень сознательным и высокообразованным человеком, а она, мол, пока не доросла, ей нужно поучиться и набраться жизненного опыта. Для системы такой аргумент звучал уважительно и при этом позволял отодвинуть решение.
Но отсрочка длилась недолго. В середине 1970‑х, когда Ирина уже завершала учебу, разговор стал жестче. В 1974 году, вспоминала она, ей как бы подытожили: институт закончен, титулы получены, «тянуть дальше некуда» — партия ждет. В этот раз отступать было некуда: статус, известность, ожидания руководства спорта и государства фактически не оставляли ей выбора.
Рекомендацию для вступления в КПСС Родниной дал один из крупнейших авторитетов советского спорта — Анатолий Тарасов. Его знали как блестящего оратора и яркую, харизматичную личность. Ирина писала, что, несмотря на всю артистичность Тарасова, его слова в ее адрес звучали удивительно искренне. Он подчеркивал не только ее спортивные, но и человеческие качества.
Для молодой спортсменки это стало важным моментом: когда такой «тяжеловес» говорит о тебе всерьез, воспринимает не как девчонку с коньками, а как личность и профессионала, само членство в партии перестает казаться чем-то формальным и унизительным. Роднина признавалась, что через призму этой оценки ей было уже не стыдно принять партийный билет — это выглядело как признание заслуг, причём впервые — не только внутри узкого мира фигурного катания. В ее поддержку, по ее словам, тогда выступал и Александр Гомельский.
При этом никакой глубокой идеологической убежденности за этим шагом не стояло. Роднина открыто пишет, что ни в комсомольской, ни в партийной жизни она толком не разбиралась и не стремилась понимать, в чем их сущностный смысл. По ее наблюдению, люди, полностью погруженные в свое дело и реально достигающие высокого профессионального уровня, редко имеют время и силы разбираться в хитросплетениях политических процессов, которые происходят вокруг.
Она честно называет партийность своего поколения «игрой», в которую в той или иной форме было втянуто практически все общество. Спортсмены, актеры, инженеры — каждый в своем сегменте существовал по негласным правилам системы. «Мы играли в те игры, в которые было положено играть» — так она описывает свое отношение к тому периоду. И добавляет: не собирается осуждать ни себя, ни ровесников за участие в этой общей игре, потому что страна в целом жила в таком формате, а значительная ее часть делала это еще и вполне осознанно.
Показательно признание Родниной о том, насколько узким был ее личный информационный кругозор в разгар карьеры. Она пишет, что с трудом вспоминает, что именно происходило в стране в те годы. Ее сфера интересов была предельно конкретной — балет, пластика, постановка движений, художественная выразительность. Для фигуристки, стремившейся к совершенству, именно это было жизненно необходимо.
Фильмы, эстрада, комсомольские стройки, имена передовиков производства, режиссеров, актеров, тем более членов Политбюро — все это, по ее словам, в памяти почти не задерживалось. И дело было не в ограниченности кругозора, а в тотальной загруженности: тренировки, сборы, соревнования, перелеты, восстановление. На любые отвлечения от работы просто не оставалось ресурса. Спорт высокого уровня съедал все — время, силы, внимание.
В этом признании — важная деталь понимания советского спорта. Снаружи чемпион казался фигурой, максимально связанной с государством: флаг, гимн, партийные собрания, плакаты, лозунги. Но изнутри все нередко выглядело иначе: спортсмен жил в замкнутом мире льда, зала, стадиона, кабинета врача и гостиничных номеров. Политическая надстройка была обязательным фоном, но не содержанием его повседневности.
История вступления Родниной в партию показывает типичный механизм того времени. Формально это выглядело как проявление доверия к человеку, достигшему высот. На деле же границы между добровольностью и принуждением были крайне размыты. Отклонить подобное «приглашение» значило пойти против ожиданий системы, а это могло отразиться и на карьере, и на возможностях выезжать за рубеж, и на дальнейшей жизни в спорте. Для большинства спортсменов, в том числе и для Родниной, выбор был очевиден — особенно когда к тебе относятся как к лицу страны.
При этом партийный билет, как ни парадоксально, одновременно открывал и дополнительные двери. Член КПСС получал иной уровень доверия, особенно если речь шла о постоянно выезжающем за границу человеке. В случае Родниной это во многом облегчало ее участие в международных стартах, поездки, контакты с зарубежными федерациями. Для союзного спорта это имело практическое значение, а для спортсмена зачастую оставалось еще одним формальным атрибутом профессионального статуса.
Интересно, что, несмотря на такое ироничное и даже отстраненное отношение к партийной жизни в молодости, сама тема общественной деятельности для Ирины на этом не закончилась. Завершив выступления, она работала тренером, жила и преподавала за океаном, в США, набиралась нового опыта — уже вне жестких рамок советской системы. А затем, вернувшись в Россию, снова оказалась в большой политике, но уже в иной роли — депутата.
Тот факт, что человек, который когда-то воспринимал партийную принадлежность как неизбежную «игру по правилам», позже сознательно приходит в законодательную власть, говорит о сложной эволюции отношения к государству и ответственности. Если в юности партийность была для нее во многом навязанным атрибутом статуса, то депутатский мандат стал уже результатом осознанного выбора и иной стадии жизни.
Опыт Родниной отражает важный пласт советской действительности: идеология, спускаемая сверху, и реальные люди, занятые своим делом и живущие внутри этой системы. Спортсмены, особенно первые лица сборных, находились в точке пересечения больших политических интересов и личных целей. С одной стороны — необходимость выигрывать для страны, с другой — постоянное присутствие идеологического контроля.
Каждый решал эту дилемму по-своему. Кто-то искренне верил в партийные лозунги, кто-то воспринимал их как неизбежный ритуал, а кто-то, как Роднина, видел в этом игру, часть декораций вокруг своего настоящего дела — спорта. Но, как показывает ее история, даже в условиях жесткой системы человек мог оставить за собой право внутренней дистанции и честной оценки собственного пути, не переписывая прошлое ради удобной версии биографии.
Сегодня, оглядываясь назад, Ирина Роднина не пытается придать своему вступлению в КПСС более высокий смысл, не наделяет его мнимой идейностью. Она называет вещи своими именами: было давление, была обязательная идеологическая «игра», был профессиональный триумф, к которому прикручивали партийные ритуалы. И при этом она признает: именно в этом сплаве личного труда и государственной машины и существовал советский спорт, давший миру таких чемпионов, как она.